Одно из ранних детских воспоминаний. Вечер, мы с мамой идем домой по темным улочкам Старого города, и она, держа меня за руку, читает наизусть поэму «Мцыри»… По правде сказать, сама поэма мне не очень нравится и какая-то она… тусклая, что ли, безысходно печальная в детском понимании, но Лермонтов — любимый мамин поэт и она многие его стихи и поэмы помнит и читает наизусть. Но и не только его. У мамы на всякие случаи жизни припасены всевозможные стихотворения, четверостишия, строфы… причем зачастую не классиков, а поэтов, имена которых сейчас, увы, позабыты.
И вот, уже другой эпизод припоминается по этому поводу: я открываю кладовку и на меня буквально вываливается куча книжечек, типа брошюрок. При ближайшем рассмотрении это оказываются сборники разных малоизвестных поэтов от военных времен до 90-х годов, выходивших в серии «Библиотека «Огонька». Отец выписывал для мамы, а она читала эти сборники и что-то выделяла для себя, заучивала, так что и внучку свою, мою младшую дочку — Ксению, изумляет иногда поэтическими комментариями к разным событиям, мыслям и датам.
Я как-то раньше не задумывался — откуда в маме моей эта любовь к литературе, к поэзии тем более странная, если учесть, что мама росла в деревне, да еще и в трудное послевоенное время… Конечно, и в деревнях случаются чудаки, из которых, к слову, сформировался целый пласт отечественной литературы: так называемые «деревенщики». Астафьев, Абрамов, Шукшин, Распутин… а в поэзии, например, удивительный Николай Рубцов. Да, несомненно все они самородки, но… Но надо еще хорошенько посмотреть и разобраться — в каких условиях, в каком окружении росли эти самородки.
И вот, если мы заглянем в их детство, отрочество, то наверняка найдем, встретим там тех, кого можно назвать Учителями. Людей, может быть даже совсем простых, но тех, кто сумели привить и поддержать, развить в ребенке любовь к прекрасному, к родной литературе, к слову… И пусть мама моя не литератор, но и в ее жизни, как оказалось, были такие люди.
Один из них — Борис Иванович — работал учителем русского языка и литературы в селе Богатое Белогорского района Крымской области.
Было это в начале 50-х годов и мама моя жила тогда в захолустном селе Лечебное, а школа располагалась в Богатом и до нее приходилось ходить пешком каждый день за три километра — по садам, через пахоту, в распутицу, дождь и метель… Но это только так, к слову. Борис Иванович был женат и супруга его — Ольга Илларионовна — преподавала в той же Богатовской школе историю и исполняла еще обязанности директора школы. И вот с этим фактом связано одно из ярких маминых воспоминаний. Дело в том, что Ольга Илларионовна не была коммунисткой и вот какому-то завистнику или завистнице пришло в голову, что не может беспартийный товарищ занимать такой ответственный пост.
Появилась соответствующая бумага, под которой предлагалось подписаться, в том числе почему-то и ученикам. (На самом деле, я думаю, память маму здесь подвела и если учеников в самом деле вовлекли как-то в эту кампанию, то, скорее всего, посредством голосования, как это принято было в то время, чтобы затем «от имени большинства» заклеймить позором… признать недостойным… запретить и закрыть что-либо… и т. д.) Так или иначе, но из класса не «подписались» только два человека, одним из которых была моя мама, чем она и гордится до сих пор.
Здесь, я думаю, надо задержаться и сказать несколько о самом этом слове — «гордость», потому что много уже копий по этому поводу сломано, по крайней мере на православном поле… Дело в том, что одни и те же слова могут иметь разный смысл и в этом нет ничего удивительного. На этой почве даже у святых отцов случаются «противоречия». Например, святитель Иоанн Златоуст говорит о «благоразумной гордости», равно как и святитель Игнатий (Брянчанинов) — о «святой гордости естества обновленного», а преподобный Макарий Оптинский, напротив, категорически утверждает: «Разве есть благородная гордость? Её нет, а есть одна только гордость бесовская».
В чем же дело? Если вникнуть в то, о чем говорят святые отцы — станет понятно, что никакого противоречия на самом деле нет, а только в разных обстоятельствах они вкладывают разный смысл в одни и те же слова. То же самое бывает, когда мы говорим о любви, о мечте, о прелести и т. д. Это надо понимать и учитывать. И в богословском языке встречаются свои разночтения, а уж тем более в духовном и светском понимании слов. Эти различия порой настолько существенны, что их надо оговаривать отдельно, чтобы не путаться…
Итак, мама гордится тем, что не проголосовала «за» отстранения от руководства школой Ольги Илларионовны… Но вернемся к ее супругу. Я уж не знаю, как именно преподавал Борис Иванович литературу, но во всяком случае это был любимый предмет не только для мамы, но и для многих других учеников. А что был за человек сам Борис Иванович — об этом свидетельствуют его поступки.
Вот только один пример. Борис Иванович ездил по окрестным селам с лекциями, о содержании которых нам ничего не известно, но известно, что пользовались они большим успехом. И вот как-то приехал он с такой лекцией в Лечебное, а после лекции неожиданно зашел к маме в гости. В ее нищую мазанку с земляными полами. Пришел и как бы между прочим говорит: «А-ну, Валюша, угощай гостя…», и сам как бы шутя в горшки заглядывает, а там — пусто. Нетути кушать. Совсем. Время было послевоенное, полуголодное…
Ну, здесь, наверное, надо опять остановиться и хоть кратко дать понять (особенно юным) что именно это было за время…
Мама иногда испытывает чувство необъяснимой и острой жалости к людям. Не к кому-то конкретно, а ко всем вообще. И облегчение наступает только после выпитого стакана молока. Странное чувство, но объяснение ему нашлось в воспоминании детства.
Был голодный 47-й год. Летом кое-как перебивались на корешках, а пришла зима и стало совсем туго. Во всякое время, на всяком месте хотелось есть. Думалось только о еде, на другое попросту не хватало сил. И вот однажды вечером случилось чудо. Баба Тоня принесла откуда-то банку парного молока. Банку парного молока! Зажгли лампу, сели за стол и стала баба Тоня разливать осторожно молоко в кружки. Вот — маме кружку, вот — Толику, вот — себе. Сразу какое-то тепло, оживление пришло в дом и вдруг — неловкое движение и Толик опрокинул свою кружку. Молоко быстро растеклось по грязному столу, закапало через щели на пол… Конечно, баба Тоня отдала свою кружку плачущему Толику, но только с тех пор у мамы иногда вдруг необъяснимо сжимается сердце от жалости. Не к кому-то конкретно, а ко всем вообще людям…
В общем, не только в 47-м году, но и позже, особенно в семьях, оставшихся без кормильца (отец мамы погиб на войне) люди жили впроголодь.
Итак, побывав у мамы в гостях, через несколько дней Борис Иванович «выбил» для нее талоны на питание. В Богатом был интернат и при нем — столовая, вот в эту столовую можно было ходить обедать по этим талонам. Но мама так ни разу и не пошла — стеснялась… А то, что Борис Иванович тогда в гости зашел специально — она догадалась потому, что он и к другим детям заходил и узнавал, как они живут и в чем нуждаются. Вот и к маме зашел, чтобы посмотреть на условия жизни, как она питается, потому что в это время у нее начались в школе обмороки и врач признал их «голодными»…
Другой эпизод вспоминает мама. Однажды детей вывели работать в поле, но почему-то в пионерских галстуках. А ведь жарко… И вот мальчишки стали галстуки снимать и прятать в карман. А мама, как «правдолюб» ярый, подошла к Борису Ивановичу и говорит, мол, так и так, мальчишки «безобразия нарушают».
Борис Иванович положил маме руку на плечо и говорит негромко:
— А ты не шпионь…
Маму как холодной водой окатило. На всю жизнь она запомнила эти простые слова. И поняла, что формальная правда не всегда бывает правдой в высшем смысле этого слова.
Когда мама вырвалась-таки в город… Но здесь надо опять притормозить, чтобы объяснить, что значит «вырваться» из села…
После войны в деревне надо было работать и работать много, причем бесплатно, потому что денег не полагалось. А кто же на такое согласится? И потому до шестидесятых годов в деревнях не выдавали паспортов, чтобы никто не сбежал. Работали «за палочки», то есть за трудодни. Учетчик этих самых трудодней был первый человек на селе. Захочет — к палочке прибавит через запятую циферку, например, 1,2 или 1,5 — это перевыполнение плана, а захочет — и палочки не поставит, так, нолик с запятой, не больше. В течение года можно было отовариваться в нищем сельпо за те же «палочки», а в конце года подводили итоги, и передовиков премировали какими-нибудь ценными подарками, типа штуки ситца или пары сапог.
Когда мама в 17 лет решилась всё же уехать из села в город, она сначала без документов пришла в ПТУ и договорилась заочно, что её примут, если… отпустит председатель. И вот баба Тоня собрала в узелок яичек, картошечки, ещё что-то из скудных своих запасов и отправилась к председателю колхоза, добывать справку.
Добрались пешком до райцентра, нашли сельсовет. Мама осталась на улице, а баба Тоня зашла внутрь. Вот её десять минут нет, двадцать, пол часа… Мама стала уже волноваться и, подойдя, тихонько заглянула в окно. Узелок с провизией стоял на столе у председателя, тот что-то недовольно выговаривал бабе Тоне, а она… с умоляющим видом стояла перед ним на коленях…
Итак, когда мама вырвалась-таки в город, то поступила в строительное училище. А еще раньше, в школе, Борис Иванович прочил ей педагогическую карьеру и все уговаривал поступать в институт. И вот, мама встречает его как-то в городе.
— Валюша! Да ты ли это?! Какая взрослая стала… Ну что, поступила?..
— Д… да, — отвечает мама, запнувшись, но не успела она объясниться, как Борис Иванович подхватил радостно:
— Ну вот и молодец… Я же говорил, что это твое… что все получится… Слушай, вот тебе адресок, где мы сейчас живем с Ольгой Илларионовной. Обязательно заходи, попьем чайку, пообщаемся, об учебе своей расскажешь…
Конечно, мама никуда не пошла и больше своего учителя не видела. Но любовь к Родному слову, к литературе, к стихам… вера в силу и высоту нравственной красоты — это у нее во многом от первого учителя литературы, Бориса Ивановича.
Эту историю я слышал от мамы не раз и вот недавно, на праздник Преображения, что называется, пользуясь случаем, во дворе храма я подошел к известному и уважаемому в Крыму человеку, доктору исторических наук, профессору, члену Общественной палаты, Андрею Вячеславовичу Ишину.
— Простите, Вячеслав Андреевич, а это не Ваш родственник в пятидесятых годах был учителем словесности в Богатовской школе Белогорского района?
— А-а, да, вероятно это был дядя моего отца, брат дедушки — Борис Иванович.
— Точно, именно так, а супруга его, Ольга Илларионовна, была директором школы…
— Верно.
— Удивительно! Ваш двоюродный дедушка преподавал русский язык и литературу моей маме — тогда еще сельской девочке и оставил о себе добрую и светлую память… можно сказать, оказал влияние на всю ее жизнь. И очень приятно что свет человеческой доброты и любви к родному языку, к родной речи распространился так далеко…
Мы тепло попрощались с Андреем Вячеславовичем, а я в который раз подумал о том, как важно, чтобы нас (особенно в детстве) окружали люди, хранящие духовный, нравственный свет. А если этот свет причастен свету истинной веры и благочестия — то он обязательно будет и нам освещать дорогу в вечность, какой бы тернистой и сложной она ни была. И когда мы, надеемся, по этой дороге дойдем Домой, то обязательно все там встретимся просто потому, что иначе не может быть… потому что все мы причастны Единому свету, освещающему путь и освящающему всех, кто по этому пути идет к Отцу светов.