Е. Зайцев. Молебен на Бородинском поле
В 214-ю годовщину Бородинской битвы публикуем фрагменты исследования Л.В. Мельникова «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года». Издательство Сретенского монастыря.
Антинаполеоновская церковная проповедь
Отечественная война 1812 года, являвшаяся, бесспорно, крупным национальным событием Российской истории, в международном масштабе была одним из важнейших фазисов многолетней борьбы европейских государств против революционной, а затем — наполеоновской Франции. Основной задачей этой борьбы в 1789–1799 гг. было подавление французской революции, а в дальнейшем (с 1805 года) — стремление сохранить систему европейского равновесия, не допустив установления господства наполеоновской Франции над Европой. Российская империя, обладавшая на рубеже XVIII–XIX веков значительным международным престижем и имевшая свои геополитические интересы и сферы влияния, не могла оставаться в стороне от происходивших событий. В борьбу с Францией Россия вступила в 1798 году, примкнув ко II коалиции, членами которой были Англия и Австрия. Однако вскоре император Павел I изменил внешнеполитический курс, заключив с Францией союзный договор. Этот шаг привёл к нарушению традиционных торговых связей между Россией и Англией, что вызвало резкое недовольство русского общества и, возможно, ускорило совершение дворцового переворота 1801 года.
Александр Первый С воцарением Александра I была сформулирована новая внешнеполитическая концепция, согласно которой цели Российской политики заключались в следующем: поддержание мира и равновесия между государствами Европы, ограничение честолюбивых притязаний Франции, ориентация на союз с Англией, Австрией и Пруссией, укрепление стабильных торговых связей с Англией и добрососедских отношений со Скандинавскими странами и Турцией. При этом, согласно доктрине Александра I, России отводилась роль международного арбитра, дипломатического посредника в конфликтах между европейскими государствами. Использование вооружённой силы допускалось лишь в крайнем случае. В первые годы правления Александра I российская дипломатия успешно следовала вышеизложенным принципам, однако рост французской экспансии заставил Россию в 1805 году вступить в III антинаполеоновскую коалицию (союзники — Англия, Австрия, Швеция), а в 1806 году — в IV (союзники — Пруссия, Англия, Швеция). Обе коалиции оказались непрочными вследствие внутренних противоречий между союзниками. Россия тщетно призывала их оставить взаимные претензии хотя бы до окончания борьбы с Францией. Главную задачу в этот период правительство Александра I видело в том, чтобы не позволить Наполеону раздавить Австрию и Пруссию, которые рассматривались им как реальная политическая сила, способная в союзе с Россией создать барьер на пути наполеоновской агрессии.
Военные кампании 1805–1807 гг. были выиграны Наполеоном. Для России участие в коалициях закончилось подписанием Тильзитского мирного договора, условия которого противоречили ряду национальных интересов страны (в частности, прекращение торговли с Англией вследствие присоединения к континентальной блокаде). Тильзитский договор рассматривался в России как временная мирная передышка. Новая война была неизбежна, ибо на карту было поставлено уже не только европейское равновесие, но и самое положение России как великой державы. Наполеон грозил полностью вытеснить Россию из европейской политики, нарушив все её традиционные связи. Присоединением к континентальной блокаде Россия превратилась в орудие политики Наполеона, который пытался использовать её для экономического удушения Англии. В 1810 г. Франция и Россия возобновили подготовку к войне, которая началась 12 июня 1812 года переходом Великой армии Наполеона через западную границу России по реке Неман.
Первая реакция Русской Православной Церкви на борьбу с наполеоновской Францией состоялась в декабре 1806 года в виде обращения к народу. Это произошло по указанию Александра I в связи с созывом ополчения. Решение императора было вызвано пониманием того, что российская регулярная армия по своей численности не может противостоять армии Наполеона, и что, следовательно, необходимо увеличить её размеры за счёт ополчения. Дополнительный рекрутский набор мог вызвать недовольство как со стороны дворянства, так и со стороны крестьян. Поэтому было очень важно показать необходимость ополчения. Эту задачу император возложил на духовенство. В указе Александра I Святейшему Синоду от 6 декабря 1806 г. было прямо сказано: «Мы призываем Святейший Синод предписать всем местам и чинам, ему подвластным, дабы градские и сельские священники в настоящих обстоятельствах при образовании земского ополчения усугубили ревность свою ко внушению своим прихожанам, колико ополчение сие для спасения Отечества необходимо». Нужно было показать, что война, которую ведёт правительство, носит справедливый, освободительный характер, что «не искание тщетной славы, но безопасность наших пределов, безопасность Отечества… влагает им в руки оружие».
Война 1806 г. в определённой степени действительно была связана с «безопасностью наших пределов». О французской угрозе и неизбежности будущей войны предупреждал ещё великий А. В. Суворов. Поэтому закономерно, что в Объявлении Святейшего Синода, которое вышло вслед за указом императора и прочитывалось во всех приходских храмах в первый воскресный и праздничный дни, она представлялась как война с поработителем человечества, с «неистовым врагом мира и благословенной тишины», который «самовластно присвоил себе царственный венец Франции и силою оружия, а более коварством распространил власть свою на многие соседние с нею государства», опустошил мечом и пламенем их города и села и теперь «дерзает… угрожать России вторжением в ея пределы, разрушением благоустройства… и потрясением Православныя Греко-Российския Церкви».
В такой интерпретации, не лишённой исторической достоверности, война действительно принимала справедливый, освободительный характер. Главное обвинение в адрес Наполеона заключалось в том, что он отступил от Бога и теперь является гонителем христианской Церкви. «Ещё во времена богопротивной революции, — говорилось в обращении, — он… на сходбищах народных торжествовал учреждённые лжеумствующими богоотступниками идолопоклоннические празднества и в сонме нечестивых сообщников своих воздавал поклонение, единому Всевышнему Божеству подобающее, истуканам, человеческим тварям и блудницам, идольским изображением для них служившим… Наконец, к вящему посрамлению Церкви Христовой, созвал во Франции иудейские синагоги… и установил новый великий сангедрин (синедрион — Л. М.) еврейский, сей самый богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, и теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу земли, и устремить их на испровержение Церкви Христовой и… на провозглашение» в его лице «лжемессии». По мнению Синода, «благодать Божия отступила от Наполеона; ничто уже не соединит его с Богом, Которому он сделался столь ужасно неверным… его преследует вечное осуждение». Церковь призывала прихожан соблюдать православную веру, «воспламенить души любовью к Отечеству, требующему защиты», проявить «приверженность к избраннику Божию Государю нашему, сохранить почтительность и повиновение властям и вооружиться против врага Церкви и Отечества». Высказывалась твёрдая надежда на то, что Бог благословит эти святые намерения…
Наполеон Бонопарт В момент захвата власти Наполеоном Бонапартом Франция переживала в религиозном отношении период совершенной анархии: церковный раскол, не прекратившийся после выхода декрета о свободе культов, порождал смуту в обществе и в конечном итоге угрожал безопасности правительства. Наполеон решил внести порядок в этот хаос, заключив с католической Церковью союз, основанный на взаимной поддержке. После длительных переговоров с папской курией 26 мессидора IX года (15 июля 1801 г.) был заключён конкордат, согласно которому католицизм признавался религией «преобладающего большинства французского народа» (но не государственной религией) и гарантировалось публичное отправление культа. Папа снова официально принял на себя духовное руководство Францией, получив право утверждать епископов.
Наполеону удалось добиться включения в договор следующих условий: 1) нового распределения епархий; 2) признания отчуждения церковных имуществ; 3) права полицейского надзора над отправлением культа. Последнее правительство признавало необходимым «в интересах общественного спокойствия». Согласно статье 8, во всех католических церквах Франции в конце богослужения должна была читаться молитва: Domine, salvam fac Rempublicam; Domine, salvos fac consules (Храни, Господи, республику; храни, Господи, консулов). Эта статья, на внесении которой особо настаивал Наполеон, имела целью показать, что Церковь не признает себя солидарной со старым порядком и что она, напротив, равнодушна к форме государственного устройства. Таким образом, в обмен на восстановление свободы религии Бонапарт получил для своего режима благословение папы. Естественным следствием религиозной реформы стало в 1804 г. пожелание Наполеона, чтобы Церковь его помазала и благословила, как благословила она двух предыдущих императоров Запада — Карла Великого в 800 г. и Оттона I в 962 г.
Желая укрепить связь всех основных культов с государством, Наполеон в 1802 г. признал кальвинистский и лютеранский культы, регламентировав их с помощью «Органических статей». Здесь закреплялось фактическое подчинение государству обоих главных протестантских культов (правительство контролировало их отправление, избрание и смещение пасторов и утверждало постановления протестантских Церквей).
Четвёртой официально признанной религией стал иудаизм. Чтобы преодолеть национальную обособленность евреев, в мае 1806 г. Наполеон созвал собрание еврейских именитых людей, а в декабре того же года — так называемый великий синедрион, на который были приглашены делегаты всех синагог Европы. Великий синедрион принял «Вероучительные постановления», согласно которым французские евреи должны были признавать Францию своим отечеством, отбывать в ней военную службу (во время которой соблюдение субботы и других обрядов, не совместимых с этой службой, упразднялось), соблюдать её законы о браке и разводе, считать свои договоры с французами столь же обязательными для себя, как и договоры с единоверцами, воздерживаться от ростовщичества и поощрять своих детей к занятию полезными искусствами и ремёслами.
Таким образом, наибольшие гонения на французское духовенство пришлись на период революции и не были проведены непосредственно Наполеоном. Однако несомненная связь Бонапарта с революцией, во время которой он выдвинулся, а также факты из его личной биографии дали возможность Святейшему Синоду выступить в 1806 г. с вышеупомянутым объявлением.
Идеи, выраженные в объявлении Святейшего Синода 1806 г., были развиты Православной Церковью в 1812 году во время Отечественной войны. К этому времени произошёл разрыв Наполеона с Церковью. Бонапарт потребовал, чтобы папа прервал отношения с политическими противниками Франции (закрыл гавани для английских кораблей и изгнал из своего двора англичан, русских и шведов). Пий VII ответил отказом, заявив, что хочет остаться нейтральным и не поступать против совести. Наполеон решил прибегнуть к силе и захватил папские провинции. 2 февраля 1808 года французские войска вступили в Рим. Декретом из Вены (от 17 мая 1809 г.) Наполеон объявил папские владения присоединёнными к Французской империи, а затем провозгласил Рим «свободным имперским городом». Тем самым мирская власть папы была упразднена. Венский декрет был приведён в исполнение 10 июня 1809 г. В тот же день Пий VII подписал протест и издал буллу об отлучении Наполеона от Церкви, которая была прибита на дверях трёх главных римских церквей. Наполеон хотя и смеялся над папой, который наивно думал, что «от его отлучения оружие выпадет из рук императорских солдат», однако принял все возможные меры, чтобы помешать опубликованию буллы, взволновавшей умы во всем христианском мире. Вскоре Наполеон захватил самого Пия VII, который находился в плену вплоть до 1814 года.
Находясь на острове Святой Елены, Наполеон признавался: «Я надеялся управлять папою, и тогда — какое влияние, какой рычаг для власти над миром!».
Для достижения своих целей Наполеон был готов на все. В день коронации (2 декабря 1804 г.) он всерьёз сожалел о том, что «пришёл в мир слишком поздно» — «в настоящее время народы слишком цивилизованы: нельзя ничего сделать!» Вспомнив о карьере Александра Македонского, он заявил: «Если бы я вздумал себя объявить сыном Бога Отца и назначить благодарственное богослужение по этому поводу, то не нашлось бы такой рыбной торговки в Париже, которая не освистала бы меня».
Наполеон на острове Святой Елены Верил ли Наполеон в Бога? Судя по его поступкам, в это трудно поверить. Кстати, нечто подобное говорил и он сам: «Если бы я верил в Бога, разве я мог сделать то, что я сделал?.. Какой там Бог?» К религии Наполеон обратился в конце жизни, когда долгие часы проводил за чтением Евангелия и тщательно обдумывал религиозные формальности своего грядущего конца и своих похорон, подчеркнув в первой фразе завещания, что умирает в католической, апостольской римской вере. А накануне 1812 года христианский мир не без оснований воспринимал его как безбожника, а проводимую им политику — как выступление против христианства.
Поэтому не удивительно, что в начале Отечественной войны Русская Православная Церковь призвала прихожан к защите не только царя и Отечества, но также православной веры и святых храмов. От человека, непочтительно относившегося к главе собственной Церкви (от которой он был отлучён!), вряд ли можно было ожидать почтительного отношения к религии покоряемого народа.
В воззвании Святейшего Синода, вышедшем вслед за манифестом Александра I от 6 июля 1812 года (о созыве ополчения), так же как и в объявлении 1806 года, подчёркивалась связь происходящих событий с революцией 1789 г., во время которой «ослеплённый мечтою вольности народ французский испровергнул престол единодержавия и алтари христианские» и тем самым заслужил Божественное проклятие («мстящая рука Господня видимым образом отяготела сперва над ним, а потом, чрез него и вместе с ним, над теми народами, которые наиболее отступлению его последовали»). Наступившая война осознавалась как «искушение», нависшее над Россией, которое последняя должна преодолеть с Божией помощью и ещё больше утвердиться «в уповании на Промысл». Эта же мысль была выражена 24 июня 1812 года митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием в «пастырском приглашении к молитве о благопоспешении во время настоящей брани», где говорилось о том, что «Господь… иногда, искушая веру и упование людей на Промысл, попущает на них брани, благодаря чему ослабевающих в оных исправляет».
В воззвании Синода Наполеон именовался «властолюбивым, ненасытимым, не хранящим клятв, не уважающим алтарей врагом», который «покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божиих простирает хищную руку». Церковь призывала прихожан «принять оружие и щит» и «охранить веру отцов». Духовенству предписывалось укреплять людей в вере, отвращать их от вражеской пропаганды и призывать к участию в организации и деятельности ополчения. «Внушайте сынам силы в упование на Господа сил. Вооружайте словом истины простые души, открытые нападениям коварства. Всех научайте словом и делом не дорожить никакою собственностью, кроме веры и Отечества».
В заключение говорилось, что Церковь, «уверенная в неправедных и нехристолюбивых намерениях врага», непрестанно приносит молитвы «о венцах победных для доблестных подвижников и о благах нетленных для тех, которые душу свою положат за братию свою».
Воззвание Святейшего Синода прочитывалось во всех храмах в первый воскресный и праздничный дни перед началом литургии, после объявления Высочайшего манифеста от 6 июля. Основные положения, изложенные в этом воззвании: о справедливой войне в защиту Отечества, благословляемой Богом, о Наполеоне как враге России и Православной Церкви, а также о важной миссии, возложенной Богом на Россию, которой предназначено остановить завоевания Наполеона и освободить Европу, нашли отражение и развитие в речах, проповедях и молитвах священнослужителей, обращённых к армии, ополчению и народу. Эти же мысли использовались во время войны для патриотической пропаганды также светскими лицами (императором, военными и гражданскими начальниками, деятелями культуры).
По приказу императора епископ Августин (Виноградский), викарий Московского митрополита Платона, 17 июля написал молитву «о победе на врага» для ежедневного чтения на литургии в церквах Московской епархии.
Текст молитвы был одобрен императором, напечатан в Московской синодальной типографии в количестве 1500 экземпляров и разослан по монастырям и церквам Московской епархии.
А.-А. Адам. Вид Кремля во время нашествия Наполеона в 1812 году Антинаполеоновская церковная проповедь удачно наложилась на поведение французских завоевателей, которое стало для неё своеобразной наглядной иллюстрацией. С первых шагов по российской территории солдаты Великой армии принялись грабить православные храмы и монастыри. (Платов ещё из-под Рудни доносил главнокомандующему М. Б. Барклаю де Толли: «Святые церкви не избегают неистовства французов, сосуды и утварь разграбливаются…»). В большинстве своём равнодушные к собственной религии, они, как правило, не церемонились с национальными традициями русского народа.
Мародёров интересовали прежде всего драгоценности, украшавшие священные предметы. Они сдирали с икон серебряные оклады, собирали лампады, кресты. Режим оккупации разнуздывал самые низменные инстинкты. Поэтому от грабежа неприятельские солдаты часто переходили к прямому осквернению православных святынь. В Смоленской и Московской губерниях известны случаи, когда оккупанты кололи на дрова иконы, в качестве мишеней для стрельбы использовали лики святых. Многие храмы они превратили в провиантские магазины, конюшни и скотобойни. Вандализм завоевателей вызвал взрыв всеобщего негодования и способствовал расширению движения народного сопротивления, носившего во многом религиозный характер.
Конечно, не везде дела обстояли так идеально. В некоторых местах имели место антифеодальные крестьянские выступления и случаи измены со стороны российского духовенства. Так, например, священник села Яковлевичи Ельнинского уезда Смоленской епархии Леонтий Ширяев и помощник секретаря Смоленской духовной консистории Николай Великанов были членами французского муниципалитета (получили за это прощение согласно п. 19 Высочайшего манифеста от 30 августа 1814 года). Священник Одигитриевской церкви г. Смоленска Никифор Мурзакевич после войны привлекался к суду за измену, но был оправдан. По словам самого Мурзакевича, его «преступление» заключалось в следующем. 27 октября 1812 г., когда Наполеон возвращался из Москвы в пока ещё оккупированный французами Смоленск, руководитель муниципалитета приказал священнослужителям встретить его в церковном наряде у Днепровских ворот. Однако в назначенный день Наполеон не приехал, а 28 октября утром Мурзакевич шёл с дароносицей к больному и у Троицкого монастыря случайно встретился с Наполеоном, который спросил его: «Ты поп?» Растерявшийся от неожиданности священник вынул просвиру и протянул её Бонапарту. (Отметим, однако, что, по свидетельству современника (И. Маслова), расспросившего смолян-очевидцев 1812 года, торжественная встреча Наполеона у Днепровских ворот все-таки состоялась.) Однако на территории центральных губерний России по сравнению с огромным размахом народной войны подобные явления носили эпизодический характер.
Православное духовенство и народная война
6 июля 1812 года император Александр I, сознавая всю серьёзность нависшей угрозы, а также невозможность удовлетворительного пополнения армии в ходе самой войны в условиях существовавшей рекрутской системы, подписал манифест, призывавший все сословия к ополчению, которое должно было составить «вторую ограду в подкрепление первой» (регулярной армии). Как только манифест был получен в Петербурге, Святейший Синод постановил обнародовать его чтением во всех церквах в первый воскресный и праздничный дни перед началом литургии и распорядился совершать ежедневное, с коленопреклонением, повсеместное молебствие «о победе на супостаты». Как бы в параллель и соответствие Высочайшему манифесту, Святейший Синод издал в свою очередь упоминавшееся выше воззвание, которое прочитывалось в церквах вслед за объявлением манифеста и призывало прихожан к защите веры и Отечества.
17 июля 1812 года Святейший Синод представил императору Александру I доклад, содержавший следующие предложения:
1) из прибылей, получаемых от продажи свечей в церквах, отдать полтора миллиона рублей «в пособие к составлению новых сил» (одну половину суммы на Петербургское ополчение, другую — на Московское);
2) пригласить епархиальных архиереев, монастырских настоятелей и прочее духовенство к пожертвованию деньгами, серебряными и золотыми вещами;
3) объявить причетникам, детям священно- и церковнослужителей и семинаристам (не выше риторического класса), что по желанию они могут увольняться в ополчение, получая из церковной кошельковой суммы пособие на одежду и продовольствие.
Доклад был утверждён Александром I, получив силу императорского указа из Святейшего Правительствующего Синода (от 25 июля 1812 года).
Практически на всей территории России православное духовенство откликнулось на призыв императора и Святейшего Синода. И хотя новый манифест Александра I (от 18 июля) ограничил район формирования ополчения 16 губерниями, распределёнными по трём округам, сбор пожертвований продолжался повсеместно. В тех губерниях, где ополчение не было назначено, собранные средства поступали в Казённые Палаты и составляли так называемый «Запасный капитал», который бережно хранился в ожидании новых распоряжений.
Жалованье священнослужителей было невысоким, при этом многие из них жертвовали на ополчение от половины до полной суммы своего годового содержания. Например, протоиерей Казанского кафедрального Благовещенского собора Борис Поликарпов внёс своё годовое жалованье — 160 руб., а архимандрит второклассного Казанского Спасо-Преображенского монастыря Епифаний — полугодовое жалованье — 300 руб.
Г. Д. Алексеев. Ополчение 1812 года Своим примером и проповеднической деятельностью православное духовенство вдохновляло представителей других сословий к активному участию в организации отпора врагу. В этом смысле показателен случай, произошедший 25 июля 1812 г. в г. Тамбове во время заседания Дворянского собрания, рассматривавшего вопрос о создании ополчения. Преосвященный Иона, епископ Тамбовский и Шацкий, совершив Божественную литургию, во всем облачении вошёл в дом, где проходило собрание, исполнил молебственное пение с коленопреклонением и обратился к дворянству и купечеству с краткой речью, призвавшей «ополчиться единодушно и сокрушить зубы скрежещущего врага», доказать, что «мы за святость веры, за дом Божией Матери, за честь и славу великого Монарха нашего готовы победить или умереть». Иона первым подписал в открытой для приношений книге 3000 руб. на создание ополчения. Этот поступок, по словам очевидца, «побудил все состояния к похвальному соревнованию».
Желающих поступить в ополчение среди лиц духовного сословия было меньше тех, кто сдавал деньги на его создание. В некоторых епархиях таковых вообще не оказалось.
Среди поступивших в ополчение значительное место занимают ученики духовных академий, семинарий и уездных училищ. Так, Казанская духовная академия дала 56 человек, Киевская — 22, Калужская духовная семинария — 50, Нижегородская — 2, Харьковский Коллегиум — 8. Известно, что ученик Костромской духовной семинарии Василий Яхонтов, служивший в ополчении урядником, за успехи был награждён чином унтер-офицера. Семинаристы выше риторического класса, несмотря на готовность защищать Отечество, в ополчение не допускались, так как это противоречило указу императора из Святейшего Синода от 25 июля 1812 года (отказано было, в частности, студентам богословия Тульской духовной семинарии Ивану Гостеву и Петру Лукину). На том же основании отказ получали и дьяконы (например, Климент Иванов — дьякон Рождественской Новгородской церкви). Однако некоторые из них (Петр Иванов — Нижегородская Единоверческая церковь, Андрей Петров — Нижегородская церковь сошествия Святого Духа, Максим Никитин — Нижегородская Троицкая церковь) все же снимали с себя дьяконский сан и поступали в ополчение. После войны Святейший Синод, как правило, отказывал им в возвращении дьяконского сана, ибо последний был сложен ими добровольно.
При отрядах народного ополчения, так же как и при полках регулярной армии, должны были состоять священнослужители. Поэтому при формировании ополчения губернаторы, как правило, обращались к епархиальным архиереям с просьбой назначить туда священников, которых называли «духовными вождями, способными внушать новоизбранным воинам их обязанности и побуждения не щадить жизни для защиты веры, царя и Отечества».
На территории внутренних губерний (особенно в Смоленской и Московской) Великая армия, как известно, столкнулась с активным сопротивлением мирного населения. Среди партизан было немало церковнослужителей и даже священников, которые часто являлись организаторами и руководителями крестьянских отрядов. Вступать в вооружённую борьбу с неприятелем их нередко побуждало варварское отношение последнего к церковным святыням. Так, священник села Крутая гора Юхновского уезда Смоленской губернии Григорий Лелюхин, увидев, что отряд французских мародёров (человек 50) ограбил церковь и осквернил алтарь, убедил своих прихожан устроить погоню. Вооружившись топорами и вилами, крестьяне неожиданно напали на грабителей в лесу и, перебив их, отобрали церковное имущество. Воодушевлённые удачей крестьяне вскоре увеличили свой отряд до 200 человек. На колокольне храма они посадили сторожевого, который при приближении мародёрских отрядов звонил в колокола, и крестьяне во главе с отцом Григорием отражали нападение.
В.Ф. Ростопчин Конечно, духовное сословие в силу специфики своего положения не могло в массовом порядке принимать непосредственное участие в вооружённой борьбе. Оно выполняло иные общественные функции, соответствующие его сану, и делало это образцово. Большая часть духовенства не покинула своих мест, спасаясь бегством, а осталась со своей паствой, терпеливо разделив с ней лишения. Там, где храмы не были до основания разграблены и осквернены, священники отправляли богослужение и исправляли требы, что было очень важно для народа в такое трудное время. После войны Московский генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин, собирая сведения о поведении обывателей, находящихся в его ведомстве, отдал справедливость «достохвальному поведению духовенства», которое во время пребывания врага в Москве и Московской губернии «не переставало исполнять обеты своего священного сана, напоминая народу словом и делом обязанности его перед Богом и Царём».
По просьбе Ф. В. Ростопчина, Преосвященный Августин представил Святейшему Синоду к награждению наперсными крестами за отправление богослужений в оккупированной Москве следующих священнослужителей: священника церкви Рождества Пресвятыя Богородицы, что на стрелке, Алексея Иванова; священника Троицкой церкви Егора Семёнова; священника церкви Максима Блаженного, что на Варварке, Игнатия Иванова; священника Рождественской церкви, что в доме княгини Голицыной, Исидора Дмитриева; священника Казанской церкви села Коломенского Афанасия Ипатова (отправлял богослужение и исправлял требы один при пяти церквах, находящихся в окрестных селениях). Протоиерей Преображенской, что на Глинищах, церкви Петр Семёнов, отправлявший богослужение в своей церкви и понёсший тяжёлые раны от врагов, «за усердие и за ревность к служению своему» был награждён крестом, украшенным алмазами.
Духовенство утешало страждущих прихожан, укрепляло их моральный дух, предохраняло от паники. Так, священник села Новоспасского Ельнинского уезда Смоленской губернии Иоанн Стобровский, после оставления села помещиком Глинкой, остался с крестьянами один. В праздничные дни он отправлял богослужение и молился о низвержении супостата. Ободряя сердца крестьян, он говорил, что настоящее бедствие прекратится. Крестьяне, воодушевлённые его словами, неоднократно отражали набеги мародёров. 30 августа 1812 г. отряд французов, состоявший из 70 человек, окружил церковь, в которой проходило богослужение. Внутри храма началось волнение. Одни крестьяне затворяли церковные врата, другие наоборот хотели бежать. Отец Иоанн, обратясь к прихожанам, провозгласил: «Куда вы, дети? Стойте и молитесь Богу! Бог не оставит нас Своею защитою и оружие наше — Крест и молитва. Пред ними повергнутся в прах нечестивцы, дерзающие на храм Господний. Не думаете ли вы спастись вне церкви? Нет! Да и можете ли вы равнодушно и без соболезнования взирать на святыню, повергающуюся разорению злодеев? Умрём лучше, но не будем свидетелями сего поругания! Смерть каждому доставит мученический венец. Молитесь, дети! Бог защитит нас и святую Церковь». Эти слова успокоили богомольцев. Между тем французы, тщетно пытавшиеся пробить железные двери и решётки, сделали выстрел из ружья в окно и удалились. (После ухода неприятельского отряда отец Иоанн отнёс всю церковную утварь в лес. Таким образом церковь была спасена от разорения).
В. М. Сибирский. Французские гвардейцы под конвоем партизан, 1812 год Внушая верность царю и Отечеству, духовенство вдохновляло народ на борьбу с врагом. В этой борьбе крестьяне часто проявляли излишнюю жестокость (рубили пленным французам головы или закапывали их в землю живыми). Некоторые исследователи пытаются объяснить это грубостью и невежеством русского народа (В. П. Алексеев) или религиозной пропагандой, которая «фанатизировала» необразованный народ (А. И. Попов). Вопрос о народной жестокости представляется сложным, и его решение требует неоднозначного ответа. Однако, на наш взгляд, неправомерно объяснять её церковной пропагандой. Наоборот, призывая к борьбе с врагом, священники всегда выступали против ожесточения (ибо враг — тоже человек, созданный по образу и подобию Божию). Всеобщий взрыв народного гнева вызвало во многом неуважение завоевателей к православной вере, разграбление и осквернение храмов и истязание священнослужителей с целью выяснить, где спрятаны церковные сокровища. Например, священник Смоленского кафедрального собора Василий Шировский был затравлен собаками прямо в храме за то, что не позволил французскому офицеру украсть серебряное кадило. В Москве были до смерти замучены священник Сорокосвятской церкви Петр Вениаминов, священник Георгиевского монастыря Иоанн Алексеев, иеромонах Знаменского монастыря Павел, одна из послушниц Алексеевского монастыря. Во многих московских монастырях неприятели нещадно избивали монахов, таскали за волосы и бороду, заставляли таскать тяжести. Ученик Славяно-греко-латинской академии А.Рязанов, проходя в оккупированной Москве по Ордынке, встретил трёх поляков, которые пытали мужчину с «окладистой чёрной бородой»: двое держали его за руки, а третий «насекал остриём сабли его обнажённую спину», приговаривая: «Сказывай, поп, где зарыто церковное серебро и золото?» Мученик кричал от невыносимой боли и клялся, что «он не священник, а московский купец, зашедший в храм только помолиться Богу». Однако палачи не верили ему, утверждая, что его «борода — явная улика», которая выдаёт в нем «попа этой церкви». По словам аббата А.Сюрюга, отправлявшего службу в московской церкви Святого Людовика Французского и наблюдавшего за поведением оккупантов в Москве, «церкви превращались солдатами самым бесцеремонным образом в бойни, гауптвахты, конюшни. Наконец даже уважение к праху умерших было нарушено. Никогда взятый приступом город не был свидетелем подобных сцен, и сами французские офицеры признавались, что со времён Революции французская армия не была до такой степени деморализована». Неудивительно, что такие завоеватели в представлении русского народа перестали быть людьми. На них смотрели как на «нехристей», варваров, которым можно было отвечать жестокостью на жестокость. Эту же мысль выразил М. И. Кутузов в ответе Наполеону на его предложение прекратить партизанскую борьбу, так как правильное понимание войны исключает участие в военных действиях мирного населения: «Народ разумеет войну эту нашествием татар и, следовательно, считает всякое средство к избавлению себя от врагов не только непредосудительным, но похвальным и священным».
Духовенство в регулярной армии
Как показано выше, основной задачей военного духовенства было удовлетворение религиозных чувств воинов через совершение богослужений и треб. В военное время для них это было особенно важно, так как постоянные опасности и возможная гибель требовали духовной поддержки. Каждый полк имел своего священника, свою походную церковь и, как правило, свою икону, считавшуюся покровительницей этого армейского подразделения.
Ковалевский П. Молебен перед Бородинской битвой Во время Отечественной войны в русской армии находилась также общая святыня — Смоленская икона Божией Матери, воспринимавшаяся всеми как истинная Путеводительница — Одигитрия. 5 августа 1812 г., при оставлении русской армией г. Смоленска, эта икона по распоряжению генерала А. П. Ермолова была вынесена из Благовещенской церкви, где она временно находилась. В своих записках А. П. Ермолов отметил: «Я приказал вынести из города образ Смоленской Божией Матери, укрывая его от бесчинств и поруганий святыни. Отслужен молебен, который произвёл на войско полезное действие». Молебен проходил на городской площади при большом стечении народа. Священник, читавший Евангелие, закончил чтение словами: «Пребысть же Мариам с нею яко три месяцы и возвратися в дом свой». (Интересно заметить, что икона вернулась в Смоленск ровно через три месяца). Генерал М. Б. Барклай де Толли, исполнявший обязанности главнокомандующего, распорядился, чтобы Смоленская икона Божией Матери «постоянно следовала за войсками». Для её охраны им была назначена 1-я артиллерийская рота 3-й пехотной дивизии под командованием полковника Глухова. Чудотворную икону обшили холстом и установили «на ходу взорванного зарядного ящика». 17 августа в Царёво-Займище главнокомандующий М. И. Кутузов приказал сделать для неё новый киот. Икона Смоленской Божией Матери передвигалась с русской армией, сопровождая её во всех событиях и битвах 1812 года, вплоть до освобождения Смоленска. По свидетельству генерал-лейтенанта П. П. Коновницына, «войска с благоговением зрели посреди себя образ сей и почитали оный благоприятным залогом Всевышнего Милосердия. При одержании над неприятелем важных побед и успехов приносимы были всегда пред иконою благодарственные молебствия».
Накануне Бородинской битвы, 25 августа, Смоленскую икону Божией Матери пронесли по всему военному лагерю. Вечером перед ней в присутствии М. И. Кутузова был отслужен молебен. Участнику сражения Ф. Н. Глинке при описании этого события удалось передать настроение, царившее при этом в русском лагере: «Духовенство шло в ризах, кадила дымились, воздух оглашался пением и святая икона шествовала. Сама собою, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить досыта своей кровью. Везде творилось крестное знамение, по местам слышались рыдания. Главнокомандующий, окружённый штабом, встретил икону и поклонился ей до земли», его примеру последовали генералитет и вся армия.
А. М. Ананьев. Бородино Французы, имевшие возможность наблюдать за русским лагерем, слабо понимали то, что там происходит. Религиозность русского народа они считали проявлением невежества, чувствуя себя носителями разума и цивилизации в стране варваров. Мнение о религиозной процессии русских и сравнение настроений двух армий зафиксировано в воспоминаниях многих французских военачальников. Так, Фэн писал: «Кутузов направил процессию всех чинов, чтобы явить знаменитое чудо, которое хранилось в Смоленске. Каждый солдат обращался с мольбой к символам мученичества, и все встали на колени, повторяя религиозный стих, чтобы обрести дух». Сравнивая русский лагерь с французским, Сегюр отмечал: «У французов не было ни военного, ни религиозного парада, никакого смотра, они не прибегали ни к каким попыткам возбуждения. Французы искали подкрепления в самих себе, будучи уверены, что истинная сила и Воинство Небесное скрываются в человеческом сердце». «У нас не было ни проповедников, ни пророков, ни даже продовольствия, — писал Рапп, — но мы несли наследие долгой славы, мы должны были решить, кто должен установить законы для мира: либо татары, либо мы».
5 ноября 1812 г., когда русская армия освободила Смоленск, М. И. Кутузов решил вернуть городу его святыню. В письме к жене (от 7-го ноября) он писал об иконе: «Жаль расставаться, и третьего дня, во время сражения, стояла за батареей».
О решении главнокомандующего Смоленскому духовенству сообщил «дежурный генерал всех армий» П. П. Коновницын. Его письмо, адресованное «старшему духовному чину в Смоленске», передал члену Смоленской духовной консистории протоиерею Алексею Васильеву, первым возвратившемуся в освобождённый город, временный комендант Смоленска майор Горихвостов. В этом письме, в частности, сообщалось, что вместе с иконой, с благодарностью возвращаемой городу русской армией, «следуют учинённые образу вклады и приношения: 1810 рублей ассигнациями, 5 червонцев золотом и серебра в лому, отбитого у неприятеля, один пуд».
Согласно данным архива Синода, в 1812 г. в ведомстве армейского духовенства состояло 240 человек, около 200 из них участвовали в Отечественной войне. В 1912 г. в журнале «Вестник военного и морского духовенства» были опубликованы так называемые «Краткие исторические сведения о священнослужителях воинских частей, участвовавших в Отечественной войне 1812 года», где содержалась информация о 188 священниках (и 3-х дьяконах). Данный перечень не является исчерпывающим, так как формулярные списки военного духовенства за рассматриваемый период сохранились лишь частично…
Выявлено 200 священников, участвовавших в Отечественной войне и заграничном походе. Возраст полковых священников колебался от 30 до 60 лет. Уровень образования также широко варьировался от высших курсов армейской и духовных семинарий до скромной записи в формулярных списках: «Российской грамоте читать и писать умеет». Окончившие семинарии знали латинский, греческий, немецкий и французский языки, грамматику, физику, красноречие, историю и географию. Благодаря образованию полковые священники (в большинстве своём скромного происхождения) могли свободно общаться с представителями лучших аристократических фамилий — своими однополчанами. Вместе с тем социальное происхождение, а главное, повседневное служение сближали их с солдатами.
Самокиш Н. Молебен накануне Бородинского сражения В рапортах о награждениях полковые командиры неоднократно упоминали, что священники пользуются всеобщим уважением офицеров и нижних чинов. Подписывали такие рапорты зачастую все штаб- и обер-офицеры полка. На наш взгляд, воспитательная роль армейского духовенства проявлялась прежде всего в том, как его паства вела себя на поле боя. Это и следовало бы считать главным показателем результативности служения священников, которые своей постоянной пастырской деятельностью готовили воинов к ратному подвигу. Но поскольку духовная работа трудно поддаётся наблюдению и её последствия проявляются так, что причина их остаётся незаметной, то награждали священников, как правило, за непосредственное «участие в действительных сражениях» или за выслугу лет в мирное время.
В 1812 году первый в истории России и единственный за всю Отечественную войну священнослужитель (священник 19-го егерского полка Василий Васильковский) был награждён орденом Святого Георгия Победоносца 4-го класса… Тяжкие труды, раны и контузии подорвали здоровье отца Василия, и 24 ноября 1813 г. он скончался во Франции, во время заграничного похода.
Громкую славу и историческую известность заслужил своими подвигами протоиерей Кавалергардского полка Михаил Гратинский… Император Александр I за доблестные подвиги наградил протоиерея Гратинского орденом Святой Анны, 2 степени, золотым наперсным крестом из кабинета Его Величества и крестом на Георгиевской ленте; кроме того причислил к своей главной квартире, а во время заграничного похода сделал своим духовником.
Священник Василий Сицилийский — сын полкового священника Якова Сицилийского, также участвовавшего в Отечественной войне 1812 г., — после окончания армейской семинарии, как один из лучших её выпускников, собирался поступать в Александро-Невскую духовную академию, однако, не дождавшись приёма, подал прошение о производстве его в полковые священники… В 1814 г. указом Святейшего Синода Василий Сицилийский был переведён в лейб-гвардии Финляндский полк. 19 марта 1814 г. при взятии Монмартрских предместий Парижа, а затем — и самой французской столицы — Сицилийский шёл впереди своего полка с иконой в руках. За Отечественную войну 1812 г. и заграничный поход Сицилийский был награждён камилавкой. Интересно заметить, что в 1839 г. он был «командирован к селу Бородину для торжественного молебствия по случаю открытия Бородинского памятника».
Протоиерей Екатеринославского кирасирского полка Алексей Карышев в течение всей Отечественной войны и заграничного похода находился безотлучно при своём полку, участвовал с ним во всех основных сражениях (при Смоленске, Бородине, Тарутине, Малоярославце, Вязьме, Красном, Дрездене, Кульме, Лейпциге, под Парижем)… За неустрашимость и мужество в боях Алексей Карышев был награждён золотым наперсным крестом из кабинета Его Величества.
Протоиерей Ахтырского гусарского полка Феодор Раевский принимал деятельное участие со своим полком в походах и боях 1812–1814 годов. Верхом на лошади, с Крестом в руках и дароносицей на груди, Раевский ободрял полк помощью Всевышнего, напоминал воинам о важности присяги, данной ими Церкви, престолу и Отечеству. Во время сражений он исповедовал и напутствовал умирающих, погребал убитых. За самоотверженное исполнение пастырского долга под огнём неприятеля Раевский был награждён камилавкой и золотым наперсным крестом.
Священник 34-го егерского полка Фирс Никифоровский находился при своём полку с первых дней Отечественной войны, ревностно исполняя обязанности пастыря. 15 июля, в сражении при Витебске, во время напутствия раненых на поле битвы, отец Фирс был захвачен в плен, но вскоре, воспользовавшись слабой охраной неприятеля, спасся бегством и присоединился к своему полку под Смоленском. В Бородинском сражении, объезжая позицию своего полка и ободряя солдат, он был ранен в левую ногу, после чего отправлен в госпиталь. Излечившись, пастырь вернулся в свой полк и принимал участие в кампаниях 1814 и 1815 годов.
Протоиерей Московского гренадерского полка Мирон Орлеанский в Бородинском сражении шёл под пушечным огнём впереди гренадерской колонны, бывшей под начальством принца Карла Мекленбургского. Несмотря на сильную контузию бедра левой ноги, он остался в строю и продолжал службу, участвуя в освобождении территории России. Имя его увековечено на Бородинском памятнике 2-й гренадерской дивизии…
Во время Отечественной войны 1812 г. русское православное духовенство проводило многостороннюю деятельность, направленную на организацию борьбы с врагом. Кроме того оно заботилось о сохранении культурного достояния страны, значительная часть которого была сосредоточена в храмах и монастырях.
Л.В. Мельников. «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года». Изд. Сретенского монастыря. С. 40-116