Об отце Димитрии был наслышан давно, но мне так и не суждено было встретиться с ним в епархиальном управлении ни в статусе преподавателя, ни в должности проректора Таврической духовной семинарии — видимо, Господу была угодна моя первая встреча с батюшкой в качестве журналиста.
Окраина Симферополя. Церковь Державной иконы Божией Матери. По-станичному уютный дворик — просторно и чисто. Батюшка встречает во дворе — крепкий, улыбчивый, с радушным лицом. Получаю благословение, прохожу в священническую — она православнообразная, но лики святых и антураж говорят о том, что здесь далеко не всегда готовы подставить ланиту врагу.
— Кофе будете?
— Как благословите, — смиренно соглашаюсь.
Пока варится кофе, включаю диктофон. Предупреждаю о записи — таков неуклонный этос. Кардамон со стола священника становится последним штрихом, говорящим о том, что беседа будет длительной, эмпативной и вкусной.
— Отец Димитрий, — начинаю неспешно, — скажите, пожалуйста, ведь отношение церкви как института, к такому явлению человеческой жизни, как война, неоднозначное, не правда ли? И всё же, опираясь на Священное Писание, окидывая взором почти двухтысячелетнюю практику христианства, какое оно?
— Церковь всегда негативно относилась к войне в форме нападения, но всегда приветствовала, скажем так, не военные, а боевые действия как форму защиты интересов государства. Один очень известный человек хорошо озвучил то, о чём мы говорим: если драка неизбежна — начинай первым.
Очень много о войне писал Николай Сербский. Есть много примеров из истории Византии и нашего русского прошлого, когда церковь одобряла защиту своих пределов. Возьмите благословение Сергием Радонежским Александра Пересвета и Андрея Ослябю, позицию Александра Суворова, адмирала Фёдора Ушакова, полководцев Великой Отечественной — в их подходе к войне есть нечто общее. Война — как трагедия, как горе, как убийство людей — это одно, и, конечно, это всегда плохо и недопустимо. Но война многогранна, и отношение к ней должно быть абсолютно разное.
— Всегда вспоминаю сюжет, когда один из апостолов Христа — Пётр — достаёт меч из ножен и отсекает ухо рабу первосвященника — Малху. Отче, может ли священник, человек в сане, носить оружие? Носить, применять?..
— Знаете, буквально на прошлой неделе сидели в одном из блиндажей с нашими военными отцами и поднимали эту тему. Наше священноначалие не одобряет ношение оружия священниками вообще. Но современные реалии говорят о том, что оно крайне необходимо. Обрисую на своём личном примере: едешь по дороге, летят дроны… а обороняться нечем. Мы говорим об обороне, но не столь важно — всё сводится, опять-таки, к оружию. Давайте начнём повествование не так — с сюжета об обычной палке. Палкой можно убить человека? Обычной деревянной палкой забить до смерти можно?
— Конечно, можно. Да хоть вилкой или ложкой-заточкой.
— Да, даже ложкой, как вы сказали. Здесь функции ложки и автомата идентичны. Но его можно использовать для обороны от дронов, как, впрочем, и охотничье, и помповое ружьё — любое. То есть вопрос в том, как к нему относиться и в каких целях использовать. Наша ситуация, где мы ездим как военные священники, не предполагает прямого боестолкновения с противником, но от дронов никто не застрахован. Поэтому, если бы мне было допустимо носить оружие — взял бы с удовольствием с собой, чтобы защищаться от них. Средства радиоэлектронной борьбы далеко не всегда себя оправдывают — там, где мы бываем, часто оптоволокно летит, и оно не гасится РЭБом. И оружие в данной ситуации — единственное подходящее средство. Поэтому вопрос открытый — можно? нельзя? (смеётся).
— Но… Церковь запрещает, да?
— Да, конечно, и мы не будем это оспаривать. Однозначно, сто процентов, чтобы мои слова никто не утрировал, участие священника и использование оружия в боевых действиях категорически запрещено.
— Буквально два года назад один из моих выпускников-семинаристов писал квалификационную работу на тему о военном духовенстве в Российской империи, об институте военного духовенства. А в настоящее время, в наши дни что входит в обязанности военного священника? И вообще, кто такой военный священник? Что входит в круг его обязанностей? Совершение богослужений, треб?
— Конечно, и проведение бесед, как общих, так и личного характера. Ещё важный момент — это поднятие воинского духа, потому что воину тяжело. Нужно поддержать раненого в госпитале, врача, медработника, командира, гражданского человека — всё это и входит в круг обязанностей священника непосредственно.
— Правильно я понимаю: что здесь, в Симферополе, на приходе, что там, в зоне боевых действий, — практически нет различий?
— Нет, почему же?.. Приходская жизнь, она, знаете, немножко другая. Здесь обычные гражданские люди: бабушки, дедушки, молодёжь, детки, родители, — она размеренная и спокойная, рутинная в хорошем смысле этого слова.
— Отче, если говорить об образе военного священника. Допустим, мы говорим о белом духовенстве. Всякий ли батюшка может понести этот крест? Или в этом есть тоже Провидение?
— Не каждому дано — однозначно, сто процентов — не каждому. В наши поездки мы брали очень многих священников, иногда лишь для того, чтобы они сами почувствовали — их ли это поприще или нет. Именно для этого и проводили занятия, учения, чтобы священник понял, сможет ли понести это послушание. Вот он рвётся, но практика показывает, что далеко не каждый готов, потому что начинаются вопросы семейного характера и, скажу, весьма обоснованные, — матушка, родители, дети переживают, ведь есть опасность, риски, а на данном этапе спецоперации они намного выше, чем, например, четыре года назад. Говорю об этом не понаслышке — 14 августа 2014 года состоялась моя первая поездка на Донбасс. Годовщина, можно сказать (улыбается).
— Видите, отче, как неспроста мы с вами увиделись в этот день — всё промыслительно. А можете рассказать о ваших впечатлениях от той, самой первой поездки?
— Да ужасные, ужасные впечатления. До сих пор помню, как это было. Мы попали прямо в пекло. Заехали в эпицентр боевых действий: над нами летали ракеты, шёл бой, горели леса, и мы стоим на поломанной машине посередине дороги (смеётся). Тогда было совсем не смешно — это был, конечно, ужас. Военные, которые мимо нас следовали, просто недоумевали, крутя у виска: «Вы что здесь делаете? Вы сумасшедшие, что ли?».
Да, это была тяжёлая, очень тяжёлая поездка. Дорога на Антрацит, я ехал с одним священником, с отцом Сергием. Но, слава Богу, кое-как нас подтянули «Газелькой», которая тоже умирала и закипала. В самом Антраците местные жители нам открыли глаза на происходящее. Одно дело — работа с беженцами в Крыму (в «Артеке» их принимали, размещали, епархия собирала помощь, развозила); другое — когда ты приезжаешь туда. Шахтёрский посёлок возле Антрацита в сторону Красного Луча — по правой стороне. Заехали, заводят меня в здание. У шахтёров однотипные небольшие двухэтажные домики. Захожу в один из них — большая комната, смотрю — что-то наперекос стоит большое. Думаю, дымоход что-то перекосило, или это ковёр, собранный посередине комнаты. И тут понимаю, что это неразорвавшаяся ракета — прямо посередине комнаты. Не сдетонировала. Они, ракеты эти, трёхметровые где-то. Направление чётко считывается: со стороны Украины, не перепутаешь — они не летают зигзагами, они летают по чёткой траектории. «Смерчи», «Ураганы», «Грады» — всё применяли по мирному населению. Зашли в подвал — у меня даже фотографии остались, где женщины в полумраке сидят, в сырых подвалах, в каморочках как для велосипеда, и они там матрас постелили и живут с детьми. Впечатления были, конечно, ужасные — с одной стороны, с другой — мы увидели реальную ситуацию, оценили её.
— Анатомию самого конфликта, да?
— Да. Об анатомии конфликта, как вы говорите, — у меня переломный момент такой был: Одесса, Дом профсоюзов — это реальный ужас, ещё и в прямой трансляции. Нечеловек Гончаренко, другие нелюди, подобные ему, — в этом вся анатомия конфликта.
— Отче, священнослужители работают больше в тылу или же чаще присутствуют на линии боевого столкновения?
— Тут нужно чётко разграничивать, что мы понимаем под линией боевого соприкосновения. Любая линия боевого соприкосновения разделена на сектора или на зоны. Возьмём Херсонскую область. По факту интенсивность обстрелов в её пределах и в Севастополе практически идентична. Может быть, здесь, у нас, даже гораздо неспокойнее, поскольку в Крыму больше стратегических объектов, и обстрелы интенсивнее бывают. То есть как понятие — линия боевого соприкосновения — оно уже расплылось совершенно. Но всё же есть некие формальные точки: допустим, 5-километровая зона, 15-километровая или где-то установлена 30-километровая. Это всё — серая зона, или красная зона, или там какая-то жёлтая зона. Конечно, там, где идёт бой врукопашную, там священнику делать нечего…
— Как в принципе и журналисту, который даже мешает. Я знаю, что некоторые военные возмущаются.
— Да, и журналисту. Нет, если священник обладает некоторыми навыками — медицинскими, санитарными (а у нас есть такие священники, которые конкретно на передовой занимались непосредственно делом спасения жизней в биологическом понимании), то там он на своём месте. Но не каждый командир пустит священника без медицинских навыков на передовую. Но ведь и кадровые военные не всегда находятся на первой линии, и у них происходят ротации, их выводят в тыловые районы для восстановления. Так вот эти самые зоны могут быть и за двести, и за триста километров от линии боевого соприкосновения. И вот там, конечно, очень нужен священник. Он может служить в этой зоне с военнослужащими совершенно спокойно, без боязни за его жизнь со стороны родных и близких духовного лица. Хотя сейчас это тоже очень условно всё: и туда может прилететь, да куда угодно может, и мы все этому свидетели.
Очень хорошо, если есть возможность у священника вот так вот потрудиться в относительно безопасной зоне какое-то время, скажем — неделю, две, месяц, полгода. Да хотя бы просто на один-два дня выехать, причастить, побеседовать с ребятами, — тут уже всё по обстановке.
— Вопрос, может быть, и нескромный для священнослужителя, но всё-таки. Какие интересные случаи из вашей пастырской практики окормления военнослужащих вы можете назвать?
— Знаете, их настолько много, и в голове эти ситуации, к сожалению, не держатся. А времени записывать какие-то конкретные примеры нет. У нас довольно много было таких случаев, что мы их смело можем назвать Божиим чудом. Кому-то они покажутся обычной случайностью, стечением обстоятельств, но это не так.
Яркие моменты — это общение с ранеными в госпиталях. Причём в госпиталях не тех, которые здесь, в Крыму, а в госпиталях первичных, практически эвакуационных. Работа и беседа с эвакуационными группами, с полевыми медиками, которые делятся своими примерами чудес. Это — огромнейший пласт таких вот действительно разных чудесных событий, испытаний, благодарений, когда обращаются и просят их покропить святой водой или приложить к мощам Матроны Московской, просят и иноверцы. Случаев много.
— Испытания приводят к Богу или всё же есть люди, души которых от испытаний, наоборот, черствеют? Есть расхожее мнение: говорят, в падающем самолёте нет атеистов. Так ли?
— Знаете, всё-таки есть неверующие и на фронте. Была у меня такая интересная ситуация. Это было года три назад. Замполит построил новое сформированное подразделение. Как раз Великий пост был. Мы готовили к исповеди бойцов, чтобы причастить. Один подходит к замполиту и: «Я — неверующий». Замполит с армейской простотой, не выбирая выражений: «Иди сюда, дуралей, ты давай вот — верь уже сейчас, а не тогда, когда прилетит в окопе и поймёшь, что чудом остался живой, поймёшь, что тебя Бог спас!». Парень почесал голову, подумал и пошёл со всеми (на лице улыбка). Тут порой и замполиты, и командиры проявляют выдержку в общем деле служения Богу и Родине, все искренне молятся Богу. Много верующих ребят среди морпехов, десантников, из спецподразделений. Да и обычные воины молятся. С разной реакцией сталкиваемся: бывает — с молчанием, бывает — с полнотой радости, поддержкой: «О! Священник приехал!».
— Паства помогает в сборе средств, помощи, которую вы доставляете? Знаю, что гуманитарные грузы вы отправляете и часто сопровождаете лично.
— По благословению владыки Тихона при нашем храме есть Специальный гуманитарный центр Крымской митрополии. Здесь мы собираем, формируем, аккумулируем всю гуманитарную помощь, которая доставляется с разных приходов нашей епархии, даже из других уголков России. От военного отдела, от Патриаршей гуманитарной миссии Русской православной церкви. Прихожане нашего храма активны и всегда готовы помочь (собрать, загрузить), принять непосредственное участие.
— А что нужно нашим бойцам прежде всего? Понятно, что есть обеспечение со стороны Министерства обороны, но всё же?
— Довольствия же много не бывает, сами понимаете.
— Именно, говорю с упреждением, чтобы читатели откликнулись.
— Мне повезло, в отличие от многих волонтёров, — имею возможность приехать и самостоятельно посмотреть обстановку в прифронтовой зоне, оценить ситуацию на месте, где находятся военные. Мы, например, совместно с волонтёрской группой «Твори Добро» сотрудничаем. Это довольно-таки серьёзная организация (они плетут маскировочные сети, изготавливают тёплые бандажи для спины и блиндажные свечи, готовят сухие супы и борщи, мясные чипсы, сладости). Мы совместно с ними отдали в наши крымские подразделения уже больше ста пятидесяти масксетей, ещё сто с лишним сетей — в одну из бригад на Херсонском направлении. На линии соприкосновения другие запросы — нужны генераторы, запчасти. Там какие-то элементарные инструменты, которых, понятное дело, в армии не напасёшься, нужны для ремонта машин. Вещи простые, но там они имеют совершенно другую ценность. Это мы здесь, на гражданке, можем в любой магазин зайти, а там этой возможности нет. И конечно, когда отвожу необходимое, параллельно фиксирую какие-то новые обращения, просьбы.
— Взаимодействуете ли вы с Духовным управлением мусульман Крыма? Есть какое-то сотрудничество в этом направлении?
— Духовное управление мусульман Крыма ребятам машины передавало, халяльные консервы. Отец Александр Якушечкин как секретарь межконфессионального совета «Мир — дар Божий» целенаправленно работает в этом направлении с ними. Очень активна по этой линии Армянская апостольская церковь, с ней в этом направлении взаимодействуем больше всего.
На фронте очень много ребят — крымских татар, которые служат верой и правдой. Они — молодцы. Зная их правильную позицию, всегда с уважением относимся к ним, особенно понимая целенаправленное воздействие извне, со стороны третьих стран и запрещённых в России организаций именно на данную этническую группу.
— Какие вы видите перспективы служения военного духовенства после победоносного завершения СВО? Каковы меры, направленные на поддержку духовенства, которое сейчас на линии боевого соприкосновения? Как историк знаю, что, например, в Российской империи были эти меры поддержки.
— Начну с тех, которые уже предприняты церковью. По инициативе нашего владыки Тихона в Печорах был создан реабилитационный центр. Недавно там уже прошли первый курс реабилитации наши военные священники. Могу ошибиться по цифрам, вы можете найти их сами в открытых источниках, но там, кажется, порядка полусотни священников уже прошли его.
— Хорошая инициатива владыки…
— Владыка Тихон задумал проект и смог реализовать его при поддержке различных структур. Буквально позавчера с одним иеромонахом общался на эту тему. Он в восторге: «Условия неимоверные создали, почти нереальные: там и психологи, там и известные гости, концертные программы, процедуры вплоть до сауны, соляной пещеры».
— Статус участника боевых действий, отче, у вас имеется?
— Нет. Статус участника боевых действий не даётся даже штатному военному священнику, а я даже не из штата и не имею его.
— Ну вот, я про это и говорю.
— Да. Над этим в правовом поле, видимо, нужно работать, хотя бы для штатных священников. Определённая правовая база существует и сейчас, но есть и обратная сторона преференций — некоторые волонтёры начали ею пользоваться, выехав на пару-тройку дней. Получили статус и — достаточно. Ограничения, безусловно, с этим связаны.
— Батюшка, служба в семнадцать часов?
— Да.
— Тогда пора завершать. Хочу в храм зайти. Впервые здесь.
— Конечно зайдите. С началом Успенского поста и с Яблочным Спасом вас!
— Спаси, Господи!
— Благослови, Бог!
В храме шли приготовления к службе. По церковной хронологии уже настал новый день, другие сутки. В алтаре раздался возглас второго священника. Постояв у образа Богородицы, мысленно пронеслось: «Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды…». Попросив защиты у Небесной Покровительницы для нашего Отечества, вышел во двор церкви с умиротворением и тёплым послевкусием от общения с батюшкой — всё у нас будет хорошо, сообща выстоим, и Победа будет! Не мир, а Победа, потому что она — и есть мир, но справедливый и только на наших условиях!