Анонс

Протоиерей Димитрий Шишкин. СОН

вкл. . Опубликовано в Статьи летопись

(Рассказ основан на реальных событиях)

Кажется, нигде, кроме убогой реальности ее хозяйки, этой квартиры не существует. Впрочем, иногда она вспыхивает в сознании еще нескольких человек, но ненадолго, лишь по тягостной необходимости. Вспыхивает, чтобы затем погаснуть с особым, тончайшим и безотчётным наслаждением. Остается только хозяйка – очень старая женщина, настолько старая, что в этом уже совершенно спокойно можно признаться кому угодно (только не ей, конечно). У нее косматые волосы, безжалостно стоптанные уродливыми артритными ступнями тапочки и засаленный неопрятный халат, замены которому, вероятно, уже не будет.

В оконных рамах, давно некрашеных, доживают свой век немытые стекла, а между оконными створками белеет клочковатая  паутина с застывшей в ней мушиной мумией. Мученики-растения грудью стоят за жизнь на грязном облупленном подоконнике, но им не дают умереть достойно, подливая в последний момент в окаменевшую землю немного отравленной хлоркой воды.

Запах лекарств здесь такой перемешанный, едкий и невообразимый, что очевидно не имеет уже никакого отношения ни к лечению, ни к здоровью. Безнадёжный запах отчаянной старости.

Бабушку зовут Апполинария Яковлевна. Зовут ее, правда, достаточно редко, но громко. Из этого «редко» - часто даже с надсадным, отдающимся эхом в подъезде, стуком в обветшалую дверь:

- Ба, ба, ба… Апполинария Яковлевна!.. Ба-ба-ба… Апполинария Яковлевна, откройте… Ба-ба-ба… Это я – Маша… Ба-ба-ба…

Она страшно устала от жизни, но неистово стремится ее продлить. Любимая форма существования – сон. Там такое уютное отсутствие всего, что болит и мучает. Это, может быть единственное не по годам здоровое, что осталось у Апполинарии Яковлевны и чем она дорожит и даже втайне гордится. Впрочем, даже и не втайне, ведь невозможно же на страдальчески-сморщенное замечание соседки о коварной бессоннице не заметить с явным упоением, что, вот, у нее-то как раз всё в порядке! И соседка, зная об этом и завидуя (тоже втайне), снова и снова день за днем станет рассказывать о мучительной своей бессоннице, ожидая сочувствия, но получая лишь ранящий рассказ о невероятно благополучном, богатырском каком-то сне. Сне восемнадцатилетнего детины, который отработал смену на лесоповале, а потом пришел домой, умылся, поел и повалился спать, зная, что завтра у него выходной и можно спать сколько угодно… вот примерно такой сон был у Апполинарии Яковлевны. Ну, скажите: возможно ли это все выслушивать утомленному многолетней бессонницей человеку?

Но соседка выслушивает, кроме прочего, из почтения к заслугам Апполинарии Яковлевны, потому, что она считается уважаемым и заслуженным человеком. Знаете, есть такие люди, которых уважать сознательно уже попросту некому, потому, что все уважавшие их когда-либо за что-то, так или иначе померли, но шлейф уважения остался и даже те, кто не помнят и не знают былых заслуг испытывают необъяснимое уважение.

Апполинария Яковлевна всю жизнь проработала в Обкоме. Не на высоких должностях (кажется, даже не выше секретарши), но начальство ее уважало, и она была исполнительна и аккуратна в работе и это, к тому же длилось так долго, что невозможно было ей самой себя не начать уважать. Особенно она гордилась… даже не расположением, нет, - никакого кокетства здесь не было, - а просто нечастым, но добрым словом Порфирия Викентьевича. Кто помнит, что это был за человек, тот поймет всю глубину и значение такого отношения. Тут просто невозможно было не начать себя по-настоящему и глубоко уважать. А всякое глубокое чувство, как известно, передается окружающим, так что соседка на самом деле уважала Апполинарию Яковлевну и считала ее человеком по самому существу своему весьма значительным.

Но уважать – ведь это еще не значит любить. И Апполинария Яковлевна знала очень давно и твердо, что никто ее не любит. Трудно даже сказать – переживала ли она когда-нибудь по этому поводу? Логично было бы сказать, что да – конечно переживала, может быть даже мучалась, опять же втайне… плакала, я не знаю… Но никаких видимых следов эти мучения не оставили и я боюсь подумать, но всё-таки думаю, что их вовсе не было. Только в последнее время стало что-то происходить с Апполинарией Яковлевной странное. Иногда при промелькании в душе какого-то смутного чувства… воспоминания… о несостоявшейся и не бывшей никогда любви у нее вдруг стало перехватывать дыхание в приступе какого-то безотчетного и панического ужаса. Апполинария Яковлевна тогда останавливалась, чем бы она ни была занята и несколько минут просто не в состоянии и была осознать реальность. Иногда после этого она вдруг обнаруживала открывающийся рот соседки, потом улавливала обрывок какой-то пропущенной фразы, например:

- …добавляете?

И, смотря в наполненные ожиданием глаза, понимала с ужасом, что пропустила длинный, облаченный в монолог вопрос.

Приходилось переспрашивать, а самой думать тревожно: что же это было? Думать, слушать и не находить ответа.

Уже второй год Апполинария Яковлевна не выходит на улицу. Прошлой зимой её подруга вышла на беду, поскользнулась, упала и сломала шейку бедра, потом она так долго, мучительно умирала в пролежнях,  и это было так жутко, что даже на похороны Апполинария Яковлевна не отважилась выбраться,  и с тех пор у нее появилась боязнь улицы.

По утрам она рукояткой палки цепляется за ручку форточки, открывает ее на пятнадцать минут, а потом, так же рукоятью, впихивает обратно.

Родных у нее нет. Может, и были когда-то, но развеялись, как прах на ветру. Понятно, что квартира, между прочим обкомовская, «сталинка» с высокими потолками, будет занята Апполинарией Яковлевной уже не долго. Эта циничная мысль – о ужас! – приходила россыпью в головы нескольких милых людей и мало кто отгонял ее с испугом и отвращением. Некоторым она даже грела сердце какой-то сладкой, нежной надеждой, которая делает жизнь много приятнее и, кажется, даже, добрее… Приходила женщина – социальный работник, - очень заботливая, ласковая и деликатно, но взвешенно любопытная:

- А что, за вами совсем не кому ухаживать?.. Совсем-совсем?... Ай-ай-ай… Ну, ничего, мы вас не оставим…

И не оставит-таки… и правильно, в общем-то, сделает. Жизнь, ведь она и есть жизнь…

В одну из ночей приснился Апполинарии Яковлевне сон. Было как-то так хорошо и светло в этом сне, так уютно и радостно, как только и бывает во сне, если вообще бывает. И была она в той самой старой, деревенской хатёнке, в которой жила лет до семнадцати, и она точно знала, что это именно та самая хата, хотя в ней и не было никогда так хорошо, да и выглядела она совсем по-другому, и на беленой высокой печи сидел светлый мальчонка в долгополой рубахе и радостно улыбаясь, тянул к ней ручки, и сердце у неё опадало от счастья; и она поднялась с лавки, подошла к нему, и он стал уже так близко-близко, что глазки - чистые, ясные-ясные - вдруг оказались как будто единственными во всём мире. И вдруг стало так тепло-тепло, и он говорит:

- Мамочка, ты только знай, что я тебя всё равно люблю!.. И всегда любил!

Тут она хотела что-то понять или подумать даже, но проснулась…

В комнате было душно. В спёртом воздухе стоял ядовитый лекарственный дух, в окно барабанил дождь, и в порывах ветра металась, скреблась по стеклу тяжёлая ветка сирени, скреблась так отчаянно, как будто просилась в дом, спасаясь от старого клёна.

Апполинария Яковлевна лежала и думала о своём сне. Точнее, сначала она ни о чём не думала, а просто лежала и понимала, что ей хорошо, так хорошо, как не было очень давно… может быть даже никогда… Но постепенно чувство радости стало растворяться, улетучиваться, мысли стали наплывать одна за другой и вдруг ясно, отчётливо до жути припомнилось то, что Апполинария Яковлевна не то, чтобы забыла, а как-то давно оттеснила, задвинула в самый дальний и невостребованный ящик памяти.

Ей тогда было всего восемнадцать. Она уехала из деревни в городишко, устроилась в какую-то контору… училась на курсах… Познакомилась в саду на танцах с пареньком…

Потом она вспомнила занавеску, тусклый свет керосиновой лампы, страх, что в любую минуту в хату может войти хозяйка, жёсткую, мозолистую ладонь, зачем-то закрывающую ей рот, больно давящий в грудь, ставший ребром нательный крестик и изменившееся, чужое лицо, напряжённое, перекошенное… А ещё ужас… растерянность… боль…

Месяца через полтора с отчаянной безнадежностью она осознала, что беременна. Благо снимала угол одна, была зима, множество одежд, так что месяцев до четырёх никто ничего и не заметил. Но когда малыш впервые зашевелился в ней - она испугалась. Подумала, что теперь уж точно все обо всём узнают и кончится светлая жизнь, которая только-только начала вырисовываться и случиться что-то непоправимое, такое, о чём и думать никак нельзя.

Тогда-то она выведала адресок, пришла к такой говорливой и весёлой на вид, но почему-то всё время гадливо посмеивающейся старушенции и та, сочувственно и, как будто сердечно сокрушаясь, заварила какую-то бурдень, дала ей выпить, да и ещё с собой в бутылочке сунула, замотав в тряпицу… сказала как пить и, проводив до двери, стоя на пороге ещё добавила:

- Ты смотри… тут ступенечки. Не упади, милая, тьма-то какая… Хе, хе…

И всё.

Сердобольная…

Потом Поля сидела в конторе и вдруг страшно помутнело что-то внутри, оборвалось и замерло и она поняла - случилось! А ещё через пол часа у неё вдруг начались такие невыносимые, рвущие спазмы, что она закусив губу, быстрыми шагами, думая только о том, чтобы не выдать себя, вышла из бревенчатого здания, болезненно согнувшись, сжимая колени, просеменила по заснеженной тропке мимо сугробных зарослей бурьяна в дощатый сортир, умастилась над зияющей чёрной дырой, закусила рукав ватника, чтобы не закричать и почуяла через несколько минут, как что-то пошло из неё сначала с натугой и трудно, а потом вдруг выскользнуло и плюхнулось тяжело в яму с нечистотами…

Она с лихорадочной тщательностью замела следы и действительно, кажется, никто ничего не заметил, только с тех пор появилось у неё физиологическое, до тошноты омерзение при проявлении мужских ухаживаний или любых намёков на «это». Она бледнела, ей становилось плохо, и чтобы скрыть своё состояние она держалась подчёркнуто холодно, отстраненно и говорила отточенными, жесткими фразами.

Замуж она так и не вышла, зато за исполнительность и аккуратность в работе… ну, это вы уже знаете.

- - -

Кое-как рассвело. Начинался обычный день. Нужно было что-то делать по дому, чем-то заниматься, но Апполинария Яковлевна никак не могла забыть уже не то, чтобы свой сон, а того, что натворила однажды давным-давно и к чему относилась как к тяжелому и неприятному случаю… к случаю, но не более. Не более, понимаете? Всю жизнь!

И этот мальчик… Боже!.. Ей стало вдруг жутко, так, как не было ещё никогда. Это была необъяснимая жуть и от этого она была еще жутче, просто даже наижутчайшей… И напрасно Апполинария Иаковлевна пыталась уговаривать себя, что, мол,  всё это бред, что… с кем не бывало… и, что все бабы так делают … и время было такое… Но ничего не получалось… то есть вообще ничего, а только становилось уже панически, до потери самообладания, до слабости и противного дрожания рук и ног страшно … настолько, что хотелось закричать, позвать на помощь… Но тут же возникала мысль: А что говорить?..

Она даже забыла сварить свой любимый цикориевый кофе и пропустила серию, которую так ждала… ту, где Лаура влюбляется в рыбака Леонсио, и решает ради него оставить богатую семью и наслаждаться любовью, а Аугуста Эужения, крайне возмущённая поведением сестры, обращается в полицию, чтобы организовать расследование и запугать Леонсио…

Но всё это теперь решительно шло побоку, потому, что Апполинария Яковлевна просто потерялась, и ей не хотелось уже ничего кроме одного – понять: что происходит? и что делать?!

Дальше – больше. Впервые в жизни она узнала, что такое бессонница. И растянулось это мучение на долгие три дня. То есть нельзя сказать, что она не спала совсем, как комдив на передовой, но с ее точки зрения это было именно так. Она потеряла привычный покой и оказалась в новом – зыбком и неприятном в своей беспомощности состоянии. То ей вдруг становилось страшно до обморока и что-то с грохотом падало на кухне или кто-то быстро пробегал в коридоре, то с необыкновенной ясностью вспоминался сон и она, неожиданно для себя, начинала плакать горькими, но необъяснимо сладостными слезами, и всё просила у кого-то прощения, чувствуя, что жизнь погублена… то наплывали болезненные, тяжкие грезы, пылала голова, или вдруг заволакивала сердце черная, злая тоска и вспыхивала в уме пугающая мысль о петле…

На четвертые сутки дрожащими от волнения и слабости руками Апполинария Яковлевна нашарила в шкафу своё старое, побитое молью платье, которое считала почему-то чудесным, натянула в неимоверных муках чулки, напялила дурацкую, аляповатую шляпку и даже не взглянув в потемневшее от скорби и времени зеркало вышла из дома.

Вышла, чтобы впервые в жизни добраться до храма.

Фото - u.dreamstime.com/

Пресс-служба Крымской митрополии

     КОНТАКТЫ:

Главный редактор официального сайта Крымской митрополии - митрополит Симферопольский и Крымский Тихон.

ЕПАРХИАЛЬНЫЙ МАГАЗИН
православная литература, церковная утварь, облачения и пр. 
9:00 - 16:00

 Республика Крым, 295011, г. Симферополь,

ул. Героев Аджимушкая, 9/11

 

Яндекс.Метрика